А. И. Герцен о западниках и славянофилах

В тридцатых годах убеждения наши были слишком юны. Правительство постаралось закрепить нас в революционных тенденциях наших. В 1834 году был сослан весь кружок Сунгурова – и исчез. В 1835 году сослали нас /А. И. Герцена, Н. П. Огарёва и др./; через пять лет мы возвратились, закалённые испытанным. Юношеские мечты сделались невозвратным решением совершеннолетних.

Круг Станкевича шёл другим путём, его интересы были чисто теоретические. Влияние его на всю литературу и на академическое преподавание было огромно, – стоит назвать Белинского и Грановского…

Возле Станкевичева круга, сверх нас, /западников/, был ещё другой круг, сложившийся во время нашей ссылки, и был с ними в такой же чересполосице, как и мы; его-то впоследствии назвали славянофилами. Славяне. Приближаясь с противуположной стороны к тем же жизненным вопросам, которые занимали нас, были гораздо больше ринуты в живое дело и в настоящую борьбу.

Между ними и нами, естественно, должно было разделиться общество Станкевича. Аксаков, Самарин примкнули к славянам, т. е. к Хомякову и Киреевским. Белинский, Бакунин – к нам. Ближайший друг Станкевича, наиболее родной ему всем существом своим, Грановский был нашим. …Взгляд Станкевича на художество, на поэзию и её отношение к жизни вырос в статьях Белинского в ту новую мощную критику. в то новое воззрение на мир. На жизнь, которое поразило все мыслящее в России и заставило с ужасом отпрянуть от Белинского всех педантов и доктринёров. Белинского Станкевичу приходилось заарканивать; увлекающийся за все пределы талант его, страстный, беспощадный, злой от нетерпимости, оскорблял эстетически уравновешенную натуру Станкевича. Грановский был одарён удивительным тактом сердца. У него было всё так далеко от неуверенной в себе раздражительности, от притязаний, так чисто, так открыто, что с ним было необыкновенно легко. Он не теснил дружбой, а любил сильно, без ревнивой требовательности и без равнодушного “всё равно”…Грановский сумел в мрачную годину гонений, от 1848 года до смерти Николая, сохранить не только кафедру, но и свой независимый образ мыслей, и это потому, что в нём с рыцарской отвагой, с полной преданностью страстного убеждения стройно сочеталась женская нежность, мягкость форм…

Славянизм, или русизм, не как теория, не как учение, а как оскорблённое народное чувство, как тёмное воспоминание и верный инстинкт. Как противудействие исключительно иностранному влиянию существовал со времени обрития первой бороды Петром I.

Все раскольники – славянофилы.

Всё белое и чёрное духовенство – славянофилы другого рода. Солдаты, требовавшие смены Барклая де Толли за его немецкую фамилию, были предшественниками Хомякова и его друзей… Чаадаев и славяне равно стояли перед неразгаданным сфинксом русской жизни – сфинксом, спящим под солдатской шинелью и под царским надзором; они равно спрашивали: “Что же из этого будет? Так жить невозможно: тягость и нелепость настоящего очевидны, невыносимы – где же выход?” “Выход за нами, – говорили славяне, – выход в отречении от петербургского периода, в возвращении к народу, с которым нас разобщило иностранное образование, иностранное правительство, воротимся к прежним нравам!” Ошибка славян состояла в том, что им кажется, что Россия имела когда-то свойственное ей развитие, затемнённое разными событиями и, наконец, петербургским периодом…Основы нашего быта – не воспоминания, это – живые стихии, существующие не в летописях. А в настоящем; но они только уцелели под трудным историческим вырабатыванием государственного единства и под государственным гнётом только сохранились, но не развились… Ильёй Муромцем, разившим всех, со стороны православия и славянизма был Алексей Степанович Хомяков… Во всякое время дня и ночи он был готов на запутаннейший спор и употреблял для торжества своего славянского воззрения всё на свете – от казуистики византийских богословов до тонкостей изворотливого легиста… Философские споры его состояли в том, что он отвергал возможность разумом дойти до истины; он разуму давал одну формальную способность – способность развивать зародыши, или зёрна, иначе получаемые, относительно готовые (то есть даваемые откровением, получаемые верой)…

Герцен А. И. Былое и думы // Герцен А. И. Сочинения: в 4 т. Т.2. М., 1988. С. 33-36, 99-119.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный софт – сборники сочинений, готовые домашние задания