Пересказ романа Довженко «Очарованная Десна» Глава вторая

«Эх, если бы вот мне умереть здесь в малине. Пусть тогда ищут, пусть плачут надо мной, горюют, пусть жалеют, какой я был хороший мальчик, святая Душечка. Пусть потом понесут меня в яму, а я около ямы как оживу, и чего около ямы, я еще раньше оживу, и как ухвачусь, а баба как побежит куда-либо и не вернется, а мы тогда к дому и за кутью». Я очень люблю кутью. У нас уже умерло пять мальчиков и двух девочки. Они умерли маленькими.

А в малине лежал поверженный с небес маленький ангел и плакал без слез. Из безоблачного голубого неба как-то неожиданно упал он на землю и поломал свои тоненькие крылья около моркови. Это был я. Притаившись в малине за смородиной, я слушал бабьи молитвы, как завороженный. Я боясь пошевелить пальцем, чтобы временами мать божья не увидела из неба, что я здесь в малине. Даже Пират и тот смотрел из-под смородины на бабу с испугом.

Погуляв вокруг пчел и накушавшись огуречных бутонов, натолкнулся я на морковь. Более всего почему-то любил я морковь. Она росла у нас ровными кудрявыми строками везде между огурцов. Я оглянулся, не смотрит ли кто. Никто не видел. Вокруг только дремучий табак, мак и кукурузные тополя и подсолнухи. Чистое полуденное небо, и тихо-тихо, словно все заснуло. Одни только пчелы гудят и где-то из-за табака, от погреба, доносился дедов рык. Здесь мы с Пиратом и ринулись к моркови. Вырываю одну – мала. Ботва большая, а сама морковка мелкая, белая и вовсе не сладкая. Я за вторую – еще более тонкая. Третью – тонкая. А моркови захотелось, аж дрожу весь! Перебрал я целый ряд, но так и не нашел ни одной. Оглянулся – что делать? Тогда я посадил всю морковь назад: пусть, думаю, дорастает, – а сам направился дальше искать вкусную.

О чем говорили дед и баба за взваром, я не слышал. Не до взвару уже мне было и не до разговорам. Я тихо пополз в малиновую чащу, почти вплоть до гадюк, не зная, куда деться и что делать.

Мамо, не принесли ли бы вы мне миску взвара? – обратился он к своей матери. – Так чего-то в животе печет!

Баба пошла к дому, а бог смотрел ей вслед с погребня и тихо улыбался.

Я в табак. «Побегу, – думаю, – в малину, и на четвереньках под табаком». Пират за мной.

Поэтому с молитвами обращались к более мелким инстанциям, к тому же Николаю, Петру и других. У женщин была своя тропинка: они доверяли свои жалобы матери божьей, а и уже передавала сыну или святому духу – голубю. Верили в праздники. Вспоминаю, баба часто говорила мне: «А, чтобы тебя побило святое рождество», – или: «Побей его святая пасха».

Не вдаваясь глубоко в исторический анализ некоторых культурных пережитков, следует сказать, что у нас на Украине простые люди в бога не очень верили. Персонально верили более в мать божью и святых – Николая-угодника, Петра, Илью, Пантелеймона. Верили также в нечистую силу. Самого же бога не то, чтобы не признавали, а просто из деликатности не осмеливались утруждать непосредственно. Простые люди хорошего воспитания, к которым принадлежала и наша семья, повседневности свои интересы считали по скромности не достойными божественного вмешательства.

Гектар? Это ты здесь лежишь, хотя бы ты не встал!

Не знаю, чем бы закончились бабьи молитвы. Может, мне здесь бы и выкрутило руки и ноги, когда бы вдруг не послышался с погреба мягкий голос деда, который проснулся от бабьих молитв.

Куда ты, хоть бы у тебя ноги повысыхали!

«Сейчас войду и увижу все». У меня остыло внутри, вроде бы я накушался мяты. Открыл двери.

Сейчас принесу, хотя бы тебя сифилис съел, чтобы ты ел и не наедался, чтобы тебя разорвало, чтобы ты треснул, когда был маленьким!..

Долго что-то ходил я по огороду. После моркови высасывал мед из табачных цветов и из цветов тыквенных, которые росли под плетнем, пробовал зеленые калачики и белый, еще в молоке, мак, отведал вишневого клея из вишен, надкусил на яблоне из десяток зеленых кислых яблок и хотел уже идти к дому. Когда же смотрю: баба снует круг моркови, мать деда. Я – бегом. А она – глядь и за мной. А я тогда – куда же тикать? – свалил подсолнух один, второй:

Мать божья, царице небесная, – звала баба в именно небо, – голубонька моя, святая великомученице, побей его, невежды, святым твоим омофором! Как повырывал он из сырой земли ту морковочку, повырви ему, царице милосердная, и выкрути ему ручечки и ножки, поломай ему, праздники владичице, пальчики, и суставчики. Царице небесная, заступнице моя милостивая, вступись за меня, за мои молитвы, чтобы рос он не вверх, а вниз, и, чтобы он услышал он ни кукушки святой, ни божьего грома. Николаю-угоднику, скорый помощник, святой Юрий, святой Григорию на белом коне, на белом седле, накажите его своей десницей, чтобы не ел он той морковочки, и хотя бы его сифилис и болячки съели, и хотя бы его шашель источила:

Куда ты табак ломаешь, хотя бы тебе руки и ноги поломало! А хотя бы ты не вылез с того табака до второго пришествия! Чтобы ты завял бы, невежда, как та морковочка завяла от твоих каторжных рук!

Она была маленькой и такой прыткой, и глаза имела такие скорые и острые, что спрятаться от ее не могло ничего мире. Ей можно было по три дня не давать есть. Но без проклятий она не могла прожить и день. Они были ее духовной едой. Они лились из ее уст непрестанным потоком, как стихотворения из вдохновенного поэта, по поводу наименьшего. У нее тогда блестели глаза и алели щеки. Это было творчество ее пылкой, темной, престарелой души.

Кто и когда построил наш дом, какие мастера – неизвестно. Казалось нам, будто его совсем никто и не строил, а вырос он сам, как печерица, между грушей и погребом, и похожая была также на старушку белую печерицу. Очень живопибыла дом. Одно, что не нравилось в ней, и то не нам, а матери – окна поврастали в землю и не было замков. В нем ничего не было защелкивающимся. Заходите, пожалуйста, не спрашивая – можно? Милости просим! Мать жалилась на тесноту, ну, нам, малым, пространства и красоты хватало, а еще когда глянут в окошко, так видно и подсолнух, и груши, и небо. А на белой стене под богами, вплоть до полки для посуды, висело много красивых картин – Почаевская лавра, Киевская лавра, вид Ново-афонского, Симоно-кананитского монастыря поблизости города Сухума на Кавказе. Над лаврами держались в воздухе божьи матери с полотенцами и белые ангелы, как гуси, крылатые.

Следовательно, ринувшись через табак в сад, прабабушка бухнулась с разгона на колени. Так, как дед любил солнце, так его мать, что ее, как я тоже потом узнал, звали усей, любила проклятия. Она проклинала все, что попадалось ей на глаза, – свиней, кур, поросят, чтобы не визжали, не хрюкали, Пирата, чтобы не гавкал и не гадил, детей, соседей. Кота она проклинала ежедневно по два-три раза так, что он немного погодя было как-то заболел и издох где-то в табаке.

Но картиной над картинами была картина страшного божьего суда, что ее мать купила за курицу на ярмарке на страх злым своим врагам – бабе, деду и отцу. Она была такая страшная и вместе с тем поучительная, что на нее боялся смотреть даже Пират. Верхнюю часть картины занимал дед и все святые. Посередине лезли из гроба мертвецы – одни в рай вверх, другие вниз. Через всю картину серединой и по всему низу выкручивался большой голубой уж. Он был намного толще от тех ужей, что мы когда-то убивали в тыквах. А под ужом, внизу, совершенно все горело, как на пожаре, то был Ад. Там горели грешные души и черти. А в самом низу картины, в отдельных клетках, было еще нарисовано что-то вроде выставки или прейскуранта кар за грехи. Кто врал или дразнился, – висел в огне на крюке за язык. Кто не постился, – за живот. Кто ест втихаря в пост стоянку или жарит яичницу с салом, – тот на горячей сковороде голым задом, кто ругался тот, напротив, лизал сковороду языком.

Мне захотелось к дому. Я полез под плетнем, мимо кучи перегноя, мимо тыквенной ботвы, вошел тихо в темные сени и остановился перед домашними дверями.

Баба крестилась в небо с такой страстью, аж тараторила вся от крестов.

И унеслась бабья гроза на погреб.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный софт – сборники сочинений, готовые домашние задания