Песенное творчество Кольцова

12 Вроде бы пахота? Но ведь и сев? И молотьба? Зерна насыпаю, Понадвинулась! Ах ты, степь моя,

Это действительно «слуга и хозяин» природы, слушающий ее и ею повелевающий. Все это чудное богатырство возникает именно и момент труда. При этом слово Кольцова не просто говорит о природной силе, о мощи и размахе, но эту силу, этот разворот несет в самом себе. Само это слово распирает внутренняя энергия, найденная поэтом в языке. «Русский язык,- писал Белинский в рецензии 1845 г. на одну грамматическую книжку,- необыкновенно богат для выражения явлений природы: В самом деле, какое богатство для изображения явлений действительности заключается только в глаголах русских: На каком другом языке передали бы вы поэтическую прелесть этих выражений покойного Кольцова о степи: расстилается, пораскинулась, надвинулась:» В «Косаре» работает не только косарь – мощно и вдохно-венно трудится сам язык. По окончании труда все умеренно, всему возвращены реальные бытовые рамки:

Даст казачка мне

Песни Кольцова. Сейчас мы, говоря о кольцовском творчестве, обычно называем самую характерную его литературную форму просто песней. Сам же Кольцов почти неизменно подчеркивает: «Глаза» Русская песня, «Измена суженой» Русская песня, или, чаще: «Русская песня» «Ах, зачем меня:», «Русская песня» «В поле ветер:», «Русская песня» «Так и рвется душа:». Эта подчеркнутость – не только дань литературной традиции, но и свидетельство первоначального острого осознания национальной самобытности. Но отнюдь не абстрактные сами по себе начала народной жизни владеют поэзией Кольцова.

Зазвенят здесь косы; Заблестит наш серп здесь, На снопах тяжелых! Пораскинулась, На гумно, на скирды,

В «Песне пахаря» – не просто поэзия труда вообще, да и вряд ли такая возможна. Это поэзия труда одухотворенного, органичного, носящего всеобщий, но не отвлеченный характер, включенного в природу, чуть ли не в космос, ощущающая себя в нем и его в себе.

Широко ты, степь,

В статье «Народные песни старой Франции» Анатоль Франс писал: «:Спору нет, жизнь землепашца сурова. Жалобы провансальского пахаря, погоняющего своих волов, неизбежно трогают нас, так же как жалобы его беррийского сотоварища. И все же для нас очевидно, что к этим жалобам примешиваются радость, удовлетворение и гордость:

И провансальская песня, и сиракузская буколика, и русская песня – все эти песни пахаря близки друг к другу, так как имеют один общий родовой корень – труд на земле. Как несущий духовное начало, сам труд радостен и весел: «Весело на пашне: Весело я лажу: Весело гляжу я:» Труд этот органично связан с природой; потому-то и Природа, одухотворенная, ощущается тоже как организм.

Намечу стогов; Денег пригоршни.

Впоследствии Глеб Успенский писал как о главном, всеохватывающем и всепроникающем начале такой жизни – о власти земли. Но у Успенского понятие «власть земли» раскрывается и как особый характер отношений с природой, так что слово «земля» по сути оказывается синонимом слова «природа». Такие отношения зиждутся на особом характере земледельческого труда. В качестве одного из главных аргументов Успенский привел поэзию Кольцова как поэта земледельческого труда: «Поэзия земледельческого труда – не пустое слово. В русской литературе есть писатель, которого невозможно иначе назвать, как поэтом земледельческого груда – исключительно.

Степь привольная, Весело я лажу

Это – Кольцов».

Все сразу.

Пахарь пашет, но знает, как будет сеять. И знает не отвлеченным умом, как будет собирать посеянное, жать и молотить. Он идет по пашне, но видит гумно и скирды. Он трудится на пахоте, а думает об отдыхе. И не в конце пройденной борозды, а в конце всех работ:

Борону и соху,

Бытовые, но не обытовленные. И потому оплата все же предстает как «денег пригоршни», как «казна» и даже как «золотая казна».

Нагребу копен, Телегу готовлю, К морю Черному

Герои Кольцова укреплены в труде, в природе, в истории, в традиции. Вот чем определены их сила и мощь. Это и укоризна современности, упрек, подобный тому, что бросил другой великий Поэт того времени – Лермонтов: «богатыри – не вы». Мир поэзии Кольцова – мир живущий. Живут люди. В унисон им живет природа. И они с природой как бы уравниваются. Богатырство героев Кольцова природное. Таково богатырство Косаря, проявляющееся в труде «Косарь». И природа – его мера или, вернее, безмерность. Сама степь, в которую уходит Косарь и которую он косит,- без конца и без края: не какие-то там десятины или гектары. Даже в народной песне, с которой связана кольцовская песня, есть ограничения и прикрепления: «Ах ты, степь моя, степь моздокская». У Кольцова своя география, его степь чуть ли не вся земля:

Но это и определение человека, пришедшего к ней «в гости», идущего по ней, по такой «вдоль и поперек». Почти как сказочный богатырь: «зажужжи коса, как пчелиный рой»; почти как Зевс Громовержец или Илья пророк: «болоньей, коса, засверкай кругом».

Что такое сама эта картина труда в «Песне пахаря»? Потому что пахарь есть и сеятель, и сборщик урожая: Весело гляжу я

Именно идея такого труда стала главной идеей поэзии Кольцова. Что касается «земледельческого труда исключительно», то здесь Успенский впадает в односторонность – поэзия Кольцова многим шире. Подобно Пушкину, Кольцов мог бы сказать, что и он в «жестокий век» «восславил свободу», ибо человек Кольцова это прежде всего свободный человек, в подлинном смысле слова «землепашец вольный». Есть у Кольцова стихотворение, которое, может быть, наиболее полно выражает такую «идею» земледельческого труда. Это многими поколениями заученная, прославленная, хрестоматийная «Песня пахаря». «В целой русской литературе едва ли найдется что-либо, даже издали подходящее к этой песне, производящее на душу столь могучее впечатление»,- писал в 1856 г. М. Е. Салтыков-Щедрин.

Ну! Тащися, сивка! Молочу и вею: Сладок будет отдых

Слишком уж мрачными красками рисовали нам быт наших сельских предков. Они много трудились и порою претерпевали большие бедствия – но они отнюдь не жили по-скотски. Не будем так же усердно чернить прошлое нашей родины».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Школьный софт – сборники сочинений, готовые домашние задания